Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Вольная городская жизнь

В самом начале 60-х по Москве запросто шатались неопознанные гении. Если и не в истинном, то в образном, несомненном для своей компании смысле слова. С одним из них, типичным парнем "с нашего двора", я ежедневно сталкивался в проезде Художественного театра, это был, как выяснилось потом, Владимир Высоцкий. Другого, похожего на молодого Д'Артаньяна, встречал в окрестностях кафе "Националь" - он оказался Андреем Тарковским. Третьего, брюнета с какою-то отстраненной, в никуда обращенной улыбкой, часто видел среди знакомых вгиковцев. Звали его Геннадий Шпаликов. Между прочим, по всей Москве, по богемным застольям и спонтанным выпивкам в старом университетском дворе или над Патриаршими гуляла его песенка о пароходной палубе: "Ах ты, палуба, палуба, ты меня раскачай, ты печаль мою палуба, расколи о причал..." Сегодня ему бы исполнилось семьдесят.
0
Анатолий Макаров
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

В самом начале 60-х по Москве запросто шатались неопознанные гении. Если и не в истинном, то в образном, несомненном для своей компании смысле слова. С одним из них, типичным парнем "с нашего двора", я ежедневно сталкивался в проезде Художественного театра, это был, как выяснилось потом, Владимир Высоцкий. Другого, похожего на молодого Д'Артаньяна, встречал в окрестностях кафе "Националь" - он оказался Андреем Тарковским. Третьего, брюнета с какою-то отстраненной, в никуда обращенной улыбкой, часто видел среди знакомых вгиковцев. Звали его Геннадий Шпаликов. Между прочим, по всей Москве, по богемным застольям и спонтанным выпивкам в старом университетском дворе или над Патриаршими гуляла его песенка о пароходной палубе: "Ах ты, палуба, палуба, ты меня раскачай, ты печаль мою палуба, расколи о причал..." Сегодня ему бы исполнилось семьдесят.

Не бывает поколения без своих песен. Как и без своих блаженных шатаний, в данном случае по Москве. "Вольная городская жизнь" (точное выражение друга Шпаликова, сценариста Павла Финна) - наиболее естественный способ обнаружить и выносить в себе нечто равное смыслу жизни, как поэт вынашивает и выращивает строку.

Конечно, Геннадий Шпаликов и был поэтом. Не только потому, что сочинял для друзей трогательные, дурашливые и пророческие песенки, а и потому, что был самой природой созданным органом для улавливания ее щедрых и бесплатных благ, подобных счастливой апрельской сырости, осеннему листопаду и первому снегу, напоминающему о неизбежном забвении. Только воплощать эти уловленные в московском воздухе чудеса ему было суждено на экране.

Разнесся слух: на "Мосфильме" снимается картина о таких, как мы, очарованных пешеходах и городских странниках, о наших тревогах и душевной смуте и о той вере, которую, как нам казалось, мы обязаны пронести, словно заветный огонь. Ставил картину создатель любимой народом "Весны на Заречной улице" Марлен Хуциев по сценарию еще не очень известного, но бесконечно любимого в кинематографической среде 24-летнего Геннадия Шпаликова.

Он был любимцем не только друзей, но и старших, прошедших войну товарищей, таких, как легендарный Виктор Некрасов и славный Петр Тодоровский. Подозреваю: и киношное начальство не в силах было устоять перед его бескорыстным обаянием, тем более что не отпрыск лауреатской фамилии он был, а выходец из народных гущ, бывший суворовец, не утративший, по выражению Мандельштама, "ребяческого империализма", то есть беззаветной любви к непобедимой Красной Армии, ко всей могучей советской мифологии. "Много разных стран на свете, я ручаюсь за одну..." Она же, в лице высшего своего руководства, за него поручиться не захотела. "Застава Ильича", с восторгом упованья ожидавшаяся "продвинутой" публикой, начинавшаяся с прохода красногвардейского патруля по современной Москве, запечатлевшая оттепельный романтизм двадцатилетних, была отправлена на могильные полки хранилищ.

В том-то и состоял типичный для советского времени иезуитский цензурный парадокс, что больше всего вольномыслия и диссидентства бдительные идеологи усматривали как раз в прекраснодушном советском идеализме, в наивной вере в революционные заповеди и святыни. Шпаликов написал сценарий о своих ровесниках, детях войны, разом повзрослевших после XX съезда, переживших духовный кризис и душевной опоры искавших у "комиссаров в пыльных шлемах", о которых в "Заставе Ильича" пел Окуджава. А поговорить по душам мечтавших с погибшими отцами. В реалистической до мелочей картине был символический эпизод: мятущийся герой, этакий Гамлет из московской коммуналки 60-х, силою своей чистой веры вызывает из безымянной братской могилы образ павшего под Москвой отца. "Как мне жить?" - спрашивает сын. "Решай сам, - отвечает отец из осени 41-го, - ты уже старше меня". Можно ли представить сцену, где сыновняя верность заветам отцов, о которой так пеклась советская пропаганда, была бы воплощена более естественно? Между тем, именно она вызвала гнев Хрущева: это что же, старшее поколение оказывается не в состоянии дать младшему правильное идейное напутствие?!

Запрет "Заставы Ильича" оказался катастрофой, но и лучшей возможностью заработать репутацию, да и энергия оттепели еще не была исчерпана. По сценарию Шпаликова Георгий Данелия поставил "Я шагаю по Москве". Как только теперь не называют эту картину - культовой, воплощенно поэтической, озарившей юность нескольких поколений! Хотя слышны и упреки: мол, Шпаликов, смирившись с запретом "Заставы", ее предал, создав облегченный, бесконфликтный, буколический вариант. "А я иду, шагаю по Москве, и я пройти еще смогу соленый Тихий океан, и тундру, и тайгу..." Не думаю, что подозрение в конформизме справедливо. Такова была природа его таланта, солнечного даже во время дождя, с которого начинается картина, ищущего с миром не противостояния, а согласия ("бывает все на свете хорошо, в чем дело, сразу не поймешь..."). Словно бы и не понимающего, как можно быть несвободным. И покоряла картина этим ощущением органической свободы в обществе, не сознающем своих оков.

Больше таких счастливых совпадений в советском искусстве не случалось. Шагающие по Москве мальчики утратили божественную легкость, а общество - благие иллюзии. Что же касается жажды жизни и праздника, то прав Чехов: в России она реализуется в желание выпить. Судьба Шпаликова - классическое тому доказательство. В начале 70-х его вгиковский соученик Борис Андроникашвили принес в "Неделю" папку бумаг, объяснив, как важно, чтобы хоть что-нибудь из написанного Шпаликовым было опубликовано. Жуткая это была папка, суматошное собрание ресторанных салфеток, гостиничных счетов, листков, выдранных из школьных тетрадей и блокнотов. "Отрывки из ненаписанного", "опавшие листья" в розановском духе, хмельные озарения в манере Юрия Олеши - тонкие наблюдения, оборванные мысли, покаянные слезы, трагические предчувствия, пронзительные стихотворные строки - портрет смятенной, не нашедшей спасения, погибающей души.

Согласно собственной песне, Шпаликов осуществил давнее намерение пройти и "тундру, и тайгу". Написал для Ларисы Шепитько сценарий "Ты и я", героем которого стал уже взрослый мужчина, который, "земную жизнь пройдя до половины", очутился в "сумрачном лесу" собственных разочарований, потерь и предательств. Ужаснулся - и рванулся за ускользнувшей молодостью. Но поэтический порыв не совмещался с изменившейся реальностью. Вышла инфантильная эскапада, невротический побег от себя самого. Признания картина не получила. Не удалась и попытка заклясть судьбу в целиком авторском фильме Шпаликова "Долгая счастливая жизнь", где он отдал дань всему, что любил и чему верил: полузабытому гению Жану Виго, с "Аталанты" которого началось поэтическое кино, не обремененной бытом любви, пахнущей клевером палубе, вечному странствию без конкретной цели как метафоре неутоленного, неприкаянного бытия.

Поздней осенью 74-го в "пестром зале" Дома литераторов за бутылкой пива все с той же рассеянной улыбкой сидел Геннадий Шпаликов. То ли собеседника ожидал, то ли попутчика в Переделкино. Сами собой приходили на ум его строки: "Я никогда не ездил на слоне, терпел в любви большие неудачи, страна не зарыдает обо мне, но обо мне товарищи заплачут"... Тою же ночью в неуютном холодном номере переделкинского Дома творчества Шпаликов покончил с собой. Предчувствие оправдалось. Страна вроде бы и не заметила есенинского ухода непутевого сценариста. А товарищи действительно горько заплакали. Помню растерянных от горя Наталью Рязанцеву, Никиту Михалкова, Алексея Габриловича, Павла Финна... Товарищи плачут до сих пор. Правда, теперь, нет-нет, да и всплакнет вся страна.

Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...