Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Дырка от Брука

На Чеховском фестивале показали два спектакля самого популярного из великих театральных режиссеров ХХ века - Питера Брука. Незатейливые опусы мэтра, поставленные им в парижском "Буфф дю Нор", с неопровержимостью доказали: "пустое пространство" при известных обстоятельствах может оказаться пустым местом.
0
Великому инквизитору (Брюс Майерс) труднее всего убедить в собственной правоте самого себя (фото: Игорь Захаркин "Известия")
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

На Чеховском фестивале показали два спектакля самого популярного из великих театральных режиссеров ХХ века - Питера Брука. Незатейливые опусы мэтра, поставленные им в парижском "Буфф дю Нор", с неопровержимостью доказали: "пустое пространство" при известных обстоятельствах может оказаться пустым местом.

Кто не знает Брука — Брука знают все. Всякий раз, когда он приезжает в Москву, в рядах интеллигентных людей (в том числе тех, кто не вспоминал о театре со времен перестройки) возникает брожение: надо идти. Брук давно уже не самая важная и не самая интересная фигура современной сцены, но легенда о нем еще жива. В чем тут дело? Во-первых, конечно же в том, что слава пришла к Бруку в благословенные времена, когда в мире еще существовало единое культурное пространство. Когда великих жрецов прекрасного (писателей, поэтов, музыкантов, режиссеров) было принято знать всем миром. Сейчас мир, чтобы не захлебнуться в информационных потоках, распался на культурные резервации. Литературное сообщество знает своих жрецов, театральное — своих, кинематографическое — своих. А потому ни один из нынешних гигантов театральной мысли — ни Франк Касторф, ни Кристоф Марталер, ни Люк Персеваль — никогда не достигнет вершин питербруковской славы. Так же как никто из нынешних кинематографистов не сравнится славой с Феллини или Вайдой.

Кроме "во-первых" есть еще и "во-вторых".

Брук, несмотря на самые смелые свои театральные поиски, ни разу не впадал в модернистскую и уж тем более в постмодернистскую заумь. В самых радикальных его опусах всегда была та мера общедоступности, которая позволила именно ему, а не другим гуру европейского театра — Ежи Гротовскому или Тадеушу Кантору — стать знаковой фигурой театральной режиссуры. Фактически ее синонимом. Он всерьез увлекался учением Гурджиева, был неравнодушен к восточной эзотерике, но в самом способе театрального высказывания он предпочитал быть не эзотеричным. Не всегда простым, но всегда внятным.

В его последних опусах внятность сменилась бесхитростной иллюстративностью. В первом из двух спектаклей — "Сизве Банзи умер", показанном в прошлом году на Авиньонском фестивале (см. "Известия" от 24.07.06), незамысловатость театрального текста вполне соответствовала незамысловатости текста пьесы. Написанная тридцать лет назад пьеса эта повествовала о том, как страшна была в ЮАР во времена апартеида потеря документов. Два обаятельных артиста с африканского континента рассказывали душераздирающую историю об утрате паспорта так, как родители рассказывают детям сказку, чтобы они, увлеченные рассказом, съели свою порцию каши. Второй спектакль — "Великий инквизитор" — поставлен по Достоевскому и "напротив" трактует вопросы совсем не простые — бытийственные. И опять — никаких ухищрений, никакой внятной трактовки, ничего, с чем хотелось бы поспорить, возмутиться, восхититься.

Постановку эту так и тянет сравнить с недавним спектаклем Камы Гинкаса "Нелепая поэмка", в основу которого лег тот же, что и у Брука, отрывок из "Братьев Карамазовых". "Поэмка" вызывала сильные чувства и у меня лично решительное несогласие. В ней режиссер явно солидаризировался с Великим инквизитором в его, столь милом сердцу Гинкаса, человеколюбивом богоборчестве. Это был бунт сострадательного интеллектуала против Создателя, против дарованной Им свободы, которая тяжелее неволи. Визуальные и эмоциональные акценты были расставлены Гинкасом с шокирующей порой нарочитостью (чего стоит крест с прибитыми к нему буханками хлеба), но эти акценты, вообще говоря, и называются режиссурой. У Брука акцентов нет. И режиссуры, на мой взгляд, тоже нет.

По пустой сцене ходит хороший артист Брюс Майерс, который говорит разом и за автора поэмы — Ивана  Карамазова, — и за главного ее героя — Великого инквизитора, бросающего вызов вновь пришедшему на землю Мессии. Гинкас Христа на сцене не выводил, и само его отсутствие воспринималось здесь как знак богооставленности. Как невозможность достучаться до небес. У Брука Христа изображает недвижно сидящий на сцене статист. Он не лицедей, а некая театральная функция, необходимая, чтобы проиллюстрировать финальные слова рассказчика о том, как Спаситель в ответ на все обличения Великого инквизитора встает и целует обличителя. Статист, изображающий Христа, слушает Брюса Майерса, играющего Инквизитора, не моргнув глазом, после чего встает и целует его. И оба уходят. И все. Понимай как хочешь.

Заманчиво, ох как заманчиво усмотреть в этом отсутствии акцентов смысловой объем. Или смысловую воронку вроде "Черного квадрата". Великое и ужасное ничто. Заманчиво, если бы не твердая уверенность, что Брука метафизические черные дыры не привлекают. Его спектакль — не изощренная простота. Но это и не гениальная простота. Это простота наивная и не продуктивная. Ибо в интерпретационном театре, которому Брук безраздельно принадлежит, достижение смысла достигается отсечением множественности смыслов. Режиссер, взявший в руки классическое произведение, подобен скульптору, который, по слову Микеланджело, должен отсечь от камня все лишнее, дабы получилась скульптура. Скульптор, говорящий: вот вам камень, он хорош сам по себе, он хорош тем, что в потенции содержит в себе разом и Давида, и Голиафа, и Лаокоона, и Афродиту, такой скульптор, даже если в прошлом он не раз доказал свою гениальность, все равно не заставит поверить в смысловой объем каменной глыбы. Вот и великий Брук не заставил. Его знаменитое "пустое пространство" тут, увы, пустое место. Дырка от бублика, который когда-то был так свеж, так великолепен и так приятен на вкус.

Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...