Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Руководитель протокола первого президента России Владимир Шевченко: "За работу с Ельциным я благодарен судьбе"

О Борисе Ельцине будут еще много писать, говорить, вспоминать... В последние годы он сознательно ушел в тень, и о том, как на самом деле жил первый президент России, знают только самые близкие ему люди. Один из них - Владимир Шевченко, шеф президентского протокола, который решил остаться с Ельциным и после его отставки. Чему радовался Борис Ельцин в последний год и что не давало ему покоя, - об этом Владимир Шевченко рассказал "Известиям".
0
Владимир Шевченко был рядом с Борисом Ельциным почти всегда, но в кадр попадал нечасто (фото: AFP)
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

О Борисе Ельцине будут еще много писать, говорить, вспоминать... В последние годы он сознательно ушел в тень, и о том, как на самом деле жил первый президент России, знают только самые близкие ему люди. Один из них - Владимир Шевченко, шеф президентского протокола, который решил остаться с Ельциным и после его отставки. Чему радовался Борис Ельцин в последний год и что не давало ему покоя, - об этом Владимир Шевченко рассказал "Известиям".

вопрос: Как все-таки он ушел?

ответ: Он в последнее время жаловался на боли в сердце. Много всяких версий было - то ли это защемление нерва, то ли еще что.

Как все было? Я просто не успел. 23 апреля утром был назначен консилиум. Он в больнице уже отлежал неделю, уехал туда 16 апреля, а 22-го уже завел разговор: "Ребята, срок закончен, я уезжаю". Все-таки уговорили до утра побыть. Он проснулся примерно полдевятого и говорит адъютанту: "Ну, давай, пойдем умываться, бриться будем". Адъютант ему руку подает, потому что с кровати вставать не очень удобно. Он ему только руку подал, смотрит — а Борис Николаевич глаза закатил, падает. Измерили давление — а давление нулевое. Поскольку все в клинике происходило, сразу в реанимацию. Но все. Он больше в сознание не приходил.

в: А Наина Иосифовна успела?

о: Наина Иосифовна приехала — уже всё, его не было. Как потом сказали, полиорганная недостаточность. Наина Иосифовна не случайно сказала эту фразу — он ушел от нас ненадолго, а получилось, что навсегда.

"Его чутье — это какая-то фантастика"

в: Все были потрясены тем, что совсем незадолго до этого он побывал на берегу Иордана. Верно ли говорят, что он туда поехал, будто предчувствуя что-то?

о: Вы знаете, на этот вопрос мог ответить только он один. Он мне давно говорил, что нам надо бы туда съездить. Мол, мы в Иерусалиме были, пора и в Иорданию. Вот так оно все и обернулось. Он там себя чувствовал более-менее, но, видимо, какой-то процесс в организме уже шел, который остановить было невозможно.

в: Многие усмотрели в этой поездке символ...

о: Символ здесь скорее заключался в том, что мы очень давно собирались в Иорданию. Иорданцы очень ценят его приезд в 99-м году на похороны короля Хусейна. Он же был больной. Практически состояние у него было даже хуже, чем сейчас, в начале апреля. Консилиум настаивал — категорически нет. Нельзя лететь. В самолете может произойти все что угодно. Он собрал нас ночью — полетим. Все говорили: нет, нет. Меня вызывает — и ты тоже "нет"? Я говорю — нет. Он: "Да никто меня не понимает! В общем, давай команду, чтобы самолет был готов, в 6 утра улетаем". Разговор на этом закончился. И мы улетели.

В чутье ему не откажешь. Можно его за многое критиковать, со многими вещами можно не соглашаться, но вот в чутье — это была какая-то фантастика. "Я все-таки угадал". Нужно было обязательно лететь, потому что там собрался практически весь свет. Когда он приехал, иорданцы увидели, что он действительно болен, что перелет ему дался не так просто. И потом они говорили: когда будет возможность, мы с удовольствием примем, приезжайте, будем рады видеть. И мы как-то обсуждали, откладывали-откладывали, а потом наступил тот весенний период, когда у нас никуда не поедешь и в Европу особенно никуда не поедешь, везде распутица. "А я хочу поехать". Куда поехать? "Давай в Иорданию". Я созвонился, мы поехали, отдыхали на Мертвом море, перед отъездом он с королем встретился. Вернулись, он более-менее нормально себя чувствовал, потом все хуже и хуже, жаловаться стал. Положили в больницу. Он пробыл два дня и убежал. Пришлось вместе с Наиной Иосифовной уговаривать, что нужно лечь.

в: Его всегда приходилось уговаривать заняться собственным здоровьем?

о: Да. И в данном случае его убеждали: надо сделать вариант хотя бы 2002 года, когда он лег и весь положенный срок отлежал, дал возможность медикам поработать над здоровьем. И тогда он поднялся, и мы специально полетели в Китай, чтобы дать ему возможность расходиться. Вы знаете, он приехал из Китая воодушевленным. Тогда еще говорили — мол, это китайские врачи подняли Ельцина. А разговор-то пошел по принципу "слышит звон, да не знает, где он". Я вам точно говорю — Борис Николаевич к китайским врачам даже близко не подходил.

в: Но, получается, зарубежным врачам он все-таки доверял — ездил же в Германию...

о: Да врачи-то у нас изумительные! Но у нас не хватает современной диагностической аппаратуры и системы послеоперационной реабилитации. Иногда критикуют тех, кто, имея деньги, едет делать стенты за рубеж. Это довольно дорогое "удовольствие", хотя и у нас оно тоже не очень-то дешевое. Там в чем преимущество — прошло коронарное шунтирование, врачи увидели, что есть две-три точки, куда надо поставить стенты, — и тут же ставят. Причем всегда есть весь набор размеров. А у нас может быть так: коронарное шунтирование вам сделают и говорят, что надо ждать, стент надо отдельно заказывать, нужного размера нет. А если не тот размер — то либо действовать не будет, либо, наоборот, разорвет сосуд. У нас, слава богу, начали всем этим заниматься, оборудование стало появляться. Но его тоже клиники по нескольку лет ждут, а германский Институт сердца — это фантастика, они раз в два года часть оборудования обновляют, самое современное ставят.

"Мы были готовы к любому варианту"

в: В начале марта, когда мы вам звонили, чтобы пригласить Бориса Николаевича на вручение премии "Известность", вы сказали — как здоровье будет... Что-то вас, видимо, настораживало?

о: Я вам скажу честно — в принципе мы уже были где-то готовы к любому варианту. Это непослушание врачам и в то же время постоянные жалобы на здоровье... Он что-то переживал, что-то недоговаривал.

В этом отношении он очень интересный человек — всегда старается перед уходом все доделать. Когда он в 99-м году готовился к уходу с поста президента, он все спрашивал: а мы не забыли этого наградить? А тому звание присвоили? А с обещанной квартирой для того решили? Когда начинаются такие моменты, готовься — что-то будет. И сейчас эти вопросы стали звучать в разговорах: а часы ему вручили? А вот этому я книгу свою дарил или не дарил? И у меня начало чуть-чуть играть, что Борис Николаевич думает о чем-то нехорошем. Где-то с конца прошлого года, может, чуть раньше, с ноября.

в: Вы, наверное, были для него самым близким другом...

о: Это мог сказать только он. Я же со своей стороны знаю: он ко мне относился всегда с большим вниманием, иногда я мог его в чем-то убедить. Я благодарен судьбе — он очень тщательно относился к протоколу и порядку, и мне было очень легко работать в этом отношении. Конечно, у нас были экспромты, о них много писали — ну, могли станцевать, сплясать или ущипнуть кого-нибудь. Но я в любом случае в отношении работы был счастливым человеком. Я к нему мог зайти в любое время, мог ему посоветовать, у него мог совета попросить.

С ним, конечно, работать тяжело — он очень требовательный, а еще у него сумасшедшая способность ловить ошибки. Он возьмет текст, который десять раз прочитан спичрайтером, почитает, и вдруг: а здесь что такое? А где здесь тире? А где запятая? Удивительно — он же строитель, не филолог, но ловил просто на лету. Многие уставали, уходили. У меня и намеков не было. В 99-м году, когда он уже собрался... Скажу честно: я не могу сказать, что я знал. Я предполагал, что что-то может случиться, но не думал, что тогда, под Новый год. А он мне в середине декабря: ну, что, идти или не идти на третий срок? Я отвечаю: надо смотреть на здоровье, на самочувствие, надо все взвесить. А он: "А если я не пойду, ты со мной останешься?" Я говорю: "Борис Николаевич, а что вы меня спрашиваете? Если я вам буду нужен, я, конечно, останусь". Он так взял меня за руку и сказал: хорошо. А потом я понял это все, когда уже все состоялось, когда уже прощание в Кремле, и он обращается ко мне при Владимире Владимировиче: говори — остаешься или не остаешься. Я не люблю вообще никогда два раза повторять, отвечаю: вы же президент, вам решать. А он: "Ну, у нас же теперь есть два президента". Я ему: "Да нет, пока один".

"Он полюбил вино Наполеона"

в: А как строился его обычный день в последние месяцы?

о: У него все строго по распорядку. Вот ушел в отставку с 1 января 2000 года, и куда бы мы с ним потом ни ездили, всегда составлялась программа и всегда в это время звучал его вопрос: а что у нас сейчас? И смотрел на часы. Обедал ровно в час. И все. Хоть потоп.

в: А во сколько же он вставал?

о: Он всегда вставал рано. А в последнее время очень мало спал. Но вставать рано — это привычка. Когда он еще работал, он мог позвонить мне, например, в 5 часов утра. Первое время и я, и моя жена этой вертушки боялись — что-нибудь произошло. Я вниз бегом, снимаю трубку: "Здравствуйте, Владимир Николаевич, вы не спите?" Никогда на "ты". Никогда. Только на "вы". У него ни с кем не было на "ты". У меня был стандартный ответ: "Сейчас уже не сплю". Он говорит: "Ну, берите карандаш, записывайте, я скоро приеду на работу". Я бегом в машину, к 7 часам приезжаю. А мне уже сообщают — спрашивал, где Шевченко. Шевченко в приемной. "Пусть заходит". Я захожу. Он: "Утром все записали? Читайте". Я читаю. "Правильно. Теперь давайте сотрем это, будет по-другому".

А в последнее время он очень любил литературу. Просто ящиками возили ему литературу. Он читал запоем.

в: Что читал?

о: Практически прочитал всю мемуарную литературу. Он досконально прочитал "Историю государства Российского" Карамзина, Соловьева. Потом про Петра — все, что только можно было. Много читал о Франции и о Наполеоне. Все проштудировал, вплоть до того, какое вино он пил.

в: А сам вино это пробовал?

о: Когда мы еще в 2001 году ездили в Париж, в разговоре с Шираком речь зашла об этом вине — "Шамбертен". Ширак тут же подарил ящик. И потом еще специально в Париже заказывали — это же не сумасшедшие деньги, не тысяча евро, а в пределах 60—65 евро за бутылку. "Шамбертен" появился благодаря Наполеону — когда он был в Алжире, ему дали попробовать молодое вино, ему понравилось, и он привез черенки этого винограда в свое имение.

в: Чем еще он увлекался в последнее время?

о: Это, конечно, теннис — на него этой зимой было потрачено очень много времени. Он наизусть знал все данные — год рождения, вес, передвижение по рейтингам — сотен теннисистов. Смотрел все прямые трансляции. Представьте себе, в Австралии идет Оpen или Кубок Дэвиса в Аргентине, а мы смотрим онлайн. И не важно — день сейчас в Москве или ночь.

Но он не только смотрел, он очень много внимания уделял молодым нашим теннисистам. Стипендию свою ввел для них через Фонд Ельцина, принимал регулярно у себя. А вторая страсть — это волейбол. Где бы там ни играла сборная России, женская, или "Уралочка", он всегда все это смотрел.

в: А теннисистов он просто поздравлял или советы какие-то им давал?

о: Гранты он обязательно вручал сам. Ему тренеры, естественно, писали — какие успехи у ребят, чего они достигли. И Борис Николаевич им тоже внушал: ну, здесь ты молодец, а вот в этом тебе надо подтянуться. Он всегда старался, чтобы разговор был предметным. Чтобы перед тобой сидел не дилетант, а скорее наставник, человек, который в этом деле разбирается.

А с теннисом... 2002 год, Кубок Дэвиса, когда мы впервые его выиграли. У него тогда тоже здоровье было не очень-то. И вот там, перед кортом, заборчик такой. Я ему говорю: "Борис Николаевич, давайте обойдем, вы же все-таки президент, неудобно как-то". А он через этот заборчик перешагнул, и только я его и видел — пошел Мишу Южного поздравить.

У него было сумасшедшее умение собраться. После инфаркта положено хотя бы 21 день отлежаться, а то и все 40. Но мы-то 21 день не лежали, мы уже дня через 2—3 ехали на работу. У него переговоры, а я вижу, что ему плохо, говорю: Борис Николаевич, может быть, отложим? А он — нет. Он выходил с этих переговоров и просто валился и сидел. Но собираться умел — это до сих пор что-то непонятное для меня.

"Он старался никому не подыгрывать"

в: А как он комментировал то, что происходит в стране?

о: Борис Николаевич — очень эмоциональный человек, и у него всегда было свое мнение. Он, естественно, знал обо всем, что происходит. Но еще когда из Кремля уходил, решил — в большую политику он больше не пойдет. И когда ему, например, начинали задавать вопросы в поездках, он, как правило, от ответа уходил. Он говорил: "сами подумайте, разберитесь". Старался никому ни в коем случае не подыгрывать. У него не было такого — мол, при мне все было бы иначе. Может, только где-то в сердце оно могло быть.

в: А дома?

о: Он почти никогда не обсуждал какие-то проблемы дома, в семье. У него было не принято, чтобы, например, приехав с работы, он начинал — а вот сегодня, например, мне Грачев это сказал...

Были моменты, с чем-то он соглашался, с чем-то нет. Вы помните, наверное, его возражения по гимну. Были моменты, от которых ему было очень сложно отступить, — например, по Союзному государству с Белоруссией. Он считал: раз мы это подписали, раз так решили, надо идти вперед. Он всегда очень переживал за военных, и когда, скажем, запускали новый самолет или крейсер, он говорил: да, мы об этом еще тогда думали, а теперь наконец пошло. Он немножко скептически относился к жилищным программам — ему казалось, что не надо спешить, надо сначала сделать, а потом говорить, потому что уже столько раз народу обещали с жильем все решить. А ценам на жилье он просто ужасался. Он же строитель, его не обманешь, он-то знает, сколько стоит квадрат жилья. Он об этом много говорил.

в: А о чем он чаще вспоминал: о том, что получилось, или о том, что нет?

о: Иногда он говорил в какой-то степени о своих заслугах, но при этом всегда размышлял — может, что-то надо было сделать по-другому? Говорил он об этом не часто, но думал, я так понимаю, почти всегда.

в: Как вы думаете, если бы во время его президентства экономическая конъюнктура была такой же, как сейчас, что бы мы получили?

о: Если бы это все было тогда, я знаю, что он бы бросил все на вопросы, связанные с простым человеком. Его мучила глубинка. Он же в поездках по стране видел все эти разрушенные хаты и очень переживал. Конечно, перед его приездом что-то красили, делали, но всего же не запрячешь.

"К Ельцину нельзя относиться однозначно"

в: Владимир Николаевич, он все-таки человек очень непростой, и вам, наверное, досталось больше, чем другим. Никогда не хотелось развернуться и хлопнуть дверью?

о: Досталось (смеется). Хотелось (смеется). Были моменты, когда ссорились. В какой-то момент некоторым показалось, что Шевченко будет сильно влиять на Бориса Николаевича, надо его отодвинуть. Искали, чем меня укорить. Нашли. Борис Николаевич меня вызвал, сказал, что недоволен моей работой. Я ему: Борис Николаевич, я к вам на работу вроде не напрашивался, вы меня пригласили, вы только скажите мне, и я уйду. Как я это выпалил, я не знаю, я только чувствую, что спина взмокла. Он так посмотрел на меня, при мне позвонил тому, кто ему что-то наговорил, выслушал его, выслушал меня, протянул руку и говорит: ну все, давайте работать дальше. Это было в 93-м году. И с тех пор больше мы к этой теме не возвращались. А были моменты, когда "я тебя увольняю". Я поднимался и шел к двери. Только за ручку дверную возьмусь, а он: "А я тебе сказал, когда я тебя увольняю?"

в: Вы не хотите еще одну книгу написать?

о: Да надо делать, конечно. Должно немного времени пройти. У меня одно время была идея написать антимемуары. Просто брать и говорить: старик, открой "Известия" номер такой-то, страница такая-то и прочитай, что ты говорил. А теперь открой "Известия" и сравни это с тем, что ты об этом же говоришь сейчас. Или просто вспомни свое отношение к Борису Николаевичу. Когда вот так вот, с дрожью приходил, садился, слушал, обещал. А как только выходил, сразу говорил: да я вот ему вмазал, про все его ошибки сказал. Ну что ж это такое, этого же не было!

Сейчас все уляжется. Это меня по первым следам некоторые вещи резанули. Я прекрасно понимаю, что к Ельцину нельзя относиться однозначно. Но говорить такое, что говорили некоторые с телеэкрана, когда еще трех дней с момента его ухода не прошло... Это просто не по-христиански. Не по-человечески. Сколько раз к нему приходили — давайте запретим компартию. Давайте вынесем Ленина из Мавзолея. Но он этого не сделал, хотя личных поводов у него было предостаточно.

Когда его в прессе полоскали, он очень переживал. Я ему — ну что, будем судиться? Он, хоть и скривившись, — нет, не дождешься, не надо. Я понимал: он дал эту свободу, и он уже не может отойти от своего принципа. Хотя чисто по-человечески ему не все нравилось.

в: А то, как прощались с Борисом Николаевичем, — это соответствовало его восприятию жизни?

о: Мы о таких вещах никогда не думаем, но с точки зрения протокола об этом нужно думать заранее. Моя мечта — прописать до конца институт президентства. Он отчасти уже сложился. Но та церемония, которая у нас состоялась... Наина Иосифовна молодец, она философ. Она сказала фразу, которую, конечно, трудно выговаривать — если бы Борис Николаевич все это видел, ему бы понравилось.

Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...