Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Резо Габриадзе: "У нас много общего. Особенно - советская бедность"

- Мобильный моментально все развязывает. Не надо никуда бежать, а в дороге кого-то убивать, грабить, влюбляться. Можно все разрешить одним звонком. Это очень осложнило работу тех, кто пишет пьесы или сценарии. Но, с другой стороны, такие новые предлагаемые обстоятельства играют еще и роль санитара леса. Они убирают старые, дряблые мускулы драматургии. В ней, конечно, есть свои неотменимые законы, как законы тектоники или гравитации. Но она все равно начинает выражать себя в новых формах
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл
В рамках фестиваля "Черешневый лес" начались показы кукольных шедевров Тбилисского театра марионеток - "Осень нашей весны" и "Сталинградская битва". С автором спектаклей, знаменитым режиссером Резо Габриадзе встретилась обозреватель "Известий" Марина Давыдова.

известия: Вы по-прежнему живете в Тбилиси?

Резо Габриадзе: Да, я не могу ни в каких других местах жить.

Я уже и уехал было, и столько у меня друзей в других городах появилось. И здесь, и в Нью-Йорке... И мне там хорошо ведь было, но все равно домой хочется. Туда, где свет постоянно выключают.

известия: То есть вас это уже не пугает.

Габриадзе: Это уже никого не пугает.

известия: Почему вы не ставите ничего нового?

Габриадзе: Я ставлю. Просто в отличие от своих коллег, которых поджимают профессия и жизнь, я могу себе позволить на год-полтора отложить работу. Какое-то время отдать живописи. Потом прозе. Я не раб ни одной из своих профессий. Ведь обычно если человек режиссер, да еще возглавляет театр, он обязан ставить спектакли.

известия: Ну да. Не может же Лев Додин сказать: пусть МДТ пока подождет, а я, пожалуй, займусь керамикой.

Габриадзе: И слава богу, кстати, что не может. Он-то пусть все время ставит. Если вы будете идти по улице и увидите, что он там стоит, надо просто брать большую палку и гнать его в театр, пусть работает... Он такой режиссер! Потрясающий.

"Любой зрячий человек может рисовать"

известия: Вы большой выдумщик и, кажется, любите жить не по правилам. Вам когда-нибудь был свойствен авангардистский пафос и желание разрушить традицию? Поиск новых форм ведь очень часто связан с деструкцией.

Габриадзе: Нет, нет, никогда. Наоборот, я всегда защищал все старое. Считал себя консерватором. И что же... Потом оказалось, что я и есть авангардист. Меня в этом обвиняли в газетах. В чем только не обвиняли... Я многие слова до сих пор не понимаю. Спрашивал потом у своих друзей, что они означают. Тоже толком объяснить не смогли. (Отвечает на звонок.) Что такое авангардизм, если задуматься? Возьмем мобильные телефоны, например. Вы заметили, что из-за них многое в построении драмы изменилось. Многое забуксовало. Особенно в кино.

известия: В каком смысле? Интригу стало сложнее строить?

Габриадзе: Конечно. Намного сложнее. Мобильный моментально все развязывает. Не надо никуда бежать, а в дороге кого-то убивать, грабить, влюбляться. Можно все разрешить одним звонком. Это очень осложнило работу тех, кто пишет пьесы или сценарии. Но, с другой стороны, такие новые предлагаемые обстоятельства играют еще и роль санитара леса. Они убирают старые, дряблые мускулы драматургии. В ней, конечно, есть свои неотменимые законы, как законы тектоники или гравитации. Но она все равно начинает выражать себя в новых формах... Я не хочу углубляться сейчас в теорию, а то мне придется кричать: "Ау! Выведите меня из этих дебрей". Я говорю о чисто технической стороне вопроса. О записи текста, например. Конечно, идеальной является та форма, которой пользовались Чехов или Шекспир. Лучше ничего не придумаешь. Но все же... Я вот в какой-то момент подумал, почему бы не записывать пьесы в виде рисунков. И я втихаря это делаю уже лет тридцать. Я прежде считал этот мой случай отдельным, странным и очень стыдился этого. Ну или скажем так - не стыдился, но не показывал никому...

известия: Это как раз совершенно не отдельный случай. Вы очень уловили тренд современной театральной жизни, где режиссеры - Кристоф Марталер, например - очень часто сами сочиняют свои спектакли. И в спектаклях этих очень мало слов, это спектакли молчаливых образов. Визуальные скетчи...

Габриадзе: В моем вчерашнем спектакле ("Осень нашей весны". - "Известия") знаете сколько текста? Страниц 10, не больше. А так он довольно длинный, полноценный, потому что многое в нем решается другими средствами. Невербальными. Знаете, я не представляю себе режиссера, который не умеет рисовать. Я имею в виду не рисунок Энгра, конечно, но элементарное что-то. Чайник или стакан. Я вообще уверен, что любой зрячий человек может рисовать.

известия: Почему же? Я вот не могу. Совсем.

Габриадзе: Это вам только кажется. Месяц-полтора - и все будет в порядке.

известия: Мне говорили, что нет такого человека, которого нельзя было бы научить петь.

Габриадзе: А вот это ерунда. Очень много таких. Я, например. Хотя я очень часто пою в душе. Ну и в душе, конечно, тоже. (Смеется.) Но это не считается. Кто из нас не поет в душе?

известия: Да уж. Правда, в душе я и рисую неплохо. Есть такие художники, и вы, мне кажется, к ним относитесь, для которых очень важным оказывается детство и всякие воспоминания, связанные с тем местом, где они родились.

Габриадзе: Мне многие об этом говорят, хотя я писал и другие вещи типа "Кин-дза-дза!", которые никакого отношения не имеют к моему детству. Может, только к моей старости. Конечно, я очень люблю детство. Я, как и вы, наверное, все время смотрю канал Discovery. Так вот наука говорит, что человек формируется от зачатия до шести лет. Что же тут удивляться? А вообще величайшая книга о детстве "Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна". Ничего лучше и прекраснее о детстве я не знаю. Если бы американская литература не дала нам больше ничего, этого романа было бы достаточно, чтобы называть ее великой.

известия: Но к детству можно относиться по-разному. Был такой польский режиссер, я его очень люблю, Тадеуш Кантор. Он-то как раз все спектакли ставил о своем детстве, но отношение к этому детству было у него очень сложным. Это было психологическое изживание детских комплексов, страхов, потрясений. А тот мир, который вы воскрешаете, предстает очень опоэтизированным.

Габриадзе: Вы замечательный пример привели. И конечно, у меня тоже есть и такой опыт детства, как у Кантора (хотя уверен, что и у него было мое детство). У меня тоже всего было достаточно - и Фрейда, и Кафки. Но знаете, есть одна разница. Все, кого мы тут назвали, горожане, а у меня значительная часть детства прошла в деревне, послевоенной, наполненной поэзией, которой очень часто сопутствует крайняя бедность. Не стал бы говорить - высокая поэзия, потому что высокой в наше время бывает только мода.

Бедность и искусство - давние друзья. Богатство и искусство, впрочем, тоже

Габриадзе: Слушайте, и чего высокого в этой высокой моде все находят, я не понимаю. Если бы вы видели сюртук Моцарта... Или зайдите в Петербурге в театральный музей, попросите женскую накидку к платью для императорских театров или ремешок. Вы это положите перед собой и будете загипнотизированы. Этот ремешок сделан из миллиона деталей, из 10 000 маленьких бусинок. Виртуозно сделан. Я просто поражаюсь, как это все возможно. На социальной лестнице белошвейки находились очень невысоко, да и в прямом смысле они жили невысоко, на первых, то есть хуже всего освещаемых, этажах. Они, может, и в театре-то никогда не бывали... И при этом высочайшая степень ощущения красоты. Везде - и в Петербурге, и в Тбилиси, и в Киеве. Я иногда переношусь мысленно в Петербург Достоевского. Или попозже даже, в эпоху Александра III. Вот у окна сидит простая девушка при керосинке или при свече (керосинки в 80-х годах появились, после открытия нефти в Баку), и при этом освещении человек создает то, чем гордился бы - я даже не знаю - Врубель. Вот так тона класть. Взять болотно-зеленый и бесконечную череду синих и к синему черное подложить снизу. Это очень трудная художественная задача. Жутко трудная. И откуда эта девчонка, которую притащили в город на телеге вместе с капустой, уже замерзающей, покрытой инеем, которая живет в помещении, этой же самой капустой пропахшем, откуда она черпала мастерство и вдохновение, чтобы эту задачу решить... Ума не приложу. Если бы была машина времени, я бы слетал туда. Просто поцеловал бы им руки, этим белошвейкам, и быстро вернулся обратно. Но мы должны вернуться к театру.

известия: Да что вы, у нас нет никаких предписаний. Вы сказали, что поэтическому видению мира часто сопутствует бедность. А нынешняя грузинская бедность способна породить такие же по силе и пронзительности поэтические образы, которыми наполнены ваши спектакли?

Габриадзе: Она и порождает. У нас очень много способной молодежи. Особенно в опере. У нас есть прекрасный режиссер Давид Сакварелидзе. Я уверен, вы о нем еще услышите. Бедность и искусство - давние друзья. Богатство и искусство, впрочем, тоже. И так бывает, и эдак...

известия: Вчера, когда я смотрела ваш спектакль, я, как, наверное, и все сидящие в зале, думала о неразрывности наших двух стран.

Габриадзе: А когда вы смотрите на испанский танец хота, у вас нет ощущения, что между Россией и Испанией тоже неразрывная связь. А когда я, грузин, читаю рассказ Чехова "Студент", я разве не чувствую себя русским? У нас есть одно общее - душа.

известия: Я говорю не о метафизической общности, а об очень простых конкретных вещах. О визуальной узнаваемости того мира, который предстает на сцене: зал заседания в суде, банк, железнодорожная станция...

Габриадзе: Я помню, в молодости между Москвой и Тбилиси ходили поезда. Долго шли, четверо суток. Мы приезжали все черные, только зубы белые. И я все смотрел с верхней полки на травы и видел, вот трехлистник растет. Он и Орле есть. Но он и у нас есть. Конечно, у нас много общего. Особенно - советская бедность. И в русской, и в грузинской деревнях воду носили примерно в одних и тех же ведрах. Теперь эти ведра мы, к счастью, выбросили. Но кое-что связывающее нас ведь все-таки еще осталось.
Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...