Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Освоили вертикаль

Первое, что сделала в этом спектакле Вальц, - разомкнула и разрушила горизонтальную поверхность, с которой танцовщики - классические ли, современные ли - соотносят свои движения. Пол ее спектакля - это две расположенные под разными углами, словно зависшие в воздухе, белые плоскости. Еще одна плоскость, повешенная строго вертикально неправильная темно-серая трапеция, служит задником. На покатых поверхностях не то что танцевать, ходить-то трудно. Тут каждый шаг требует напряжения всех мышц, а сохранять равновесие непросто даже в состоянии покоя
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл
Первое, что сделала в этом спектакле Вальц, - разомкнула и разрушила горизонтальную поверхность, с которой танцовщики - классические ли, современные ли - соотносят свои движения. Пол ее спектакля - это две расположенные под разными углами, словно зависшие в воздухе, белые плоскости. Еще одна плоскость, повешенная строго вертикально неправильная темно-серая трапеция, служит задником. На покатых поверхностях не то что танцевать, ходить-то трудно. Тут каждый шаг требует напряжения всех мышц, а сохранять равновесие непросто даже в состоянии покоя.

Музыкальной основой Impromptus послужили фортепианные опусы Франца Шуберта, созданные им всего за год до смерти. "Никто не понимает боли другого и радости другого. Нам кажется, что мы приближаемся друг к другу, но мы лишь идем рука об руку. Горько тому, кто это осознает", - такую запись сделал как-то композитор в своем дневнике. Следуя этому тезису, ставшему эпиграфом спектакля, Вальц передает своей хореографической эквилибристикой ощущение хрупкости всего живущего, эфемерность всех наших чувств, чаяний, привязанностей и надежд. Одно неосторожное движение - и рухнуло равновесие жизни. Одна неверная поза - и распался любовный дуэт.

Не так давно другой спектакль Вальц - "Тела" (первая постановка в респектабельном берлинском "Шаубюне", которым она руководит сейчас вместе с Томасом Остермайером) - приезжал на гастроли в Москву. Утром того же дня, когда показали спектакль, в столице прошел пресс-показ фильма Мела Гибсона "Страсти Христовы". Разнящиеся так же, как и их создатели (глубоко верующий tough guy Гибсон и ироничный скептик Вальц), фильм и хореографический опус обнаружили неожиданно общую тему. Тема эта - страдающее тело. У Гибсона - Мессии. У Вальц - простых смертных: безымянных, деиндивидуализированных, почти безликих. Если и есть у них со Спасителем что-то общее, так только одно - тугая, но уязвимая человеческая плоть.

Как и многие представители нового европейского театра, вряд ли осознанно, но весьма последовательно Вальц демонстрировала нам гностический взгляд на мир. Все мы - квинтэссенция праха. Все - энциклопедия изъянов. Хозяева своего тела и его рабы. В механическое соединение наших мышц, кровеносных сосудов, печенки с селезенкой, как в крайне ненадежный конструктор, помещены томящиеся сознание и душа. Характерные для современного танца сюрреалистические метаморфозы здесь не удивляли, а скорее удручали. Печальные кентавры, составленные из двух танцовщиков, с недоумением рассматривали собственные ноги. Ну что с ними делать - и прилечь трудно, и присесть не удается. Жизнь вообще устроена как ловушка, в которую попадаешь, не приложив для этого решительно никаких усилий. Казалось, это и есть центральная тема Вальц: ее следующие постановки, выпущенные здесь же, в "Шаубюне", сложились в целую трилогию о телах.

И вот неожиданно, но, как кажется, очень вовремя звезда современной хореографии сделала спектакль лирический, даже интимный - не большеформатный, а камерный, решительно непохожий на спектакли трилогии, но не в меньшей степени, чем они, связанный с настроением и изломанным ритмом современной жизни. В Impromptus "концепция" не отсутствует вовсе, но она целиком и без остатка претворена в движения, в чистое вещество танцевания. Рваный, синкопированный ритм сольных этюдов (словно сильные порывы ветра колышут танцовщиков) сменяется динамичными групповыми сценами. Из броуновского движения массовки вырисовываются лирические пары. Они сливаются воедино, застывают на покатом полу в немыслимых поддержках, но тут же на наших глазах распадаются, рушатся, а их участников опять унесет вихрь жизни.

Для Шуберта был, как известно, очень важен мотив путешественника, лишенного родины, дома, семьи. Он для него воплощение человека, который не принадлежит этому миру. Танцовщики в Impromptus тоже путешественники. Скитальцы, заплутавшие в пространстве сцены. Они выбегают из-за кулис и опять возвращаются туда в поисках каких-то новых, неизведанных ощущений. Им кажется, что они танцуют, зрителям - что сам танец сплетает из них замысловатые узоры. В какой-то момент у них в руках оказываются мелки, а потом и краски, и они тоже начинают рисовать на ослепительно белых поверхностях эти самые узоры - продолжения собственных тел.

Все это кажется каким-то очень отдаленным и искаженным отзвуком Баланчина, гения, сумевшего воплотить на сцене абсолютное торжество гармонии. Случайные вторжения непослушной жизни - вот одна танцовщица оступилась, и Баланчин включил эту накладку в свою "Серенаду" - лишь придавали гармонии еще большее очарование. У Вальц все наоборот. Тут неверные движения - основа всего. Тут спотыкаются на каждом шагу и готовы упасть в любой момент, а если не падают, то, как кажется, только чудом.

Когда смотришь Impromptus, вдруг ясно понимаешь, почему именно современный танец стал едва ли не главным театральным эквивалентом ритмов и чувствований современной жизни. Его создатели - в первую очередь сама Вальц - сумели найти гармонию в дисгармонии, интимность в отчуждении, любовь в попытке любви. Тут сделали героями не прекрасных премьеров и премьерш, властелинов сцены и собственных тел, а похожих на нас, некрасивых, неприкаянных людей. Гнущихся к земле и колеблемых ветром мыслящих тростников, думающих, что они импровизируют свою жизнь и не понимающих, что это сама жизнь безжалостно импровизирует всех нас.
Комментарии
Прямой эфир