Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

САША ВАЛЬЦ: "Я манипулирую танцовщиками, как химик колбами"

В те же дни, когда в Берлине проходил фестиваль Theatertreffen, в "Шаубюне" сыграли новую постановку Саши Вальц "Impromtus". Звезда современной хореографии не так давно приезжала в Москву со спектаклем "Kоrper" ("Тела") и совершенно поразила зрителей сюрреалистическими метаморфозами этих самых тел. В "Impromtus" человек вновь предстает как подвижная и непредсказуемая субстанция. По окончании спектакля Саша ВАЛЬЦ дала интервью обозревателю "Известий". - Мы в наших спектаклях используем тело, как инструмент. Пытаемся понять, что мы будем делать, если этот инструмент вдруг сломается, например. Где пролегают границы нашей власти над этим инструментом, как далеко мы вообще можем зайти в отношениях с ним. Мы не идем на поводу у тела, но и не диктуем ему свою волю. Мы скорее рассматриваем его как объект
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл
В те же дни, когда в Берлине проходил фестиваль Theatertreffen, в "Шаубюне" сыграли новую постановку Саши Вальц "Impromtus". Звезда современной хореографии не так давно приезжала в Москву со спектаклем "Kоrper" ("Тела") и совершенно поразила зрителей сюрреалистическими метаморфозами этих самых тел. В "Impromtus" человек вновь предстает как подвижная и непредсказуемая субстанция. По окончании спектакля Саша ВАЛЬЦ дала интервью обозревателю "Известий" Марине ДАВЫДОВОЙ.

- Мне кажется, в ваших постановках танцовщик и его тело находятся нередко - как бы поточнее сказать - в состоянии вражды что ли. Это совершенно неожиданная вещь. Танцовщик ведь должен любить свое тело, знать его. А у вас он нередко удивлен тем, что его тело вытворяет. Или это только мое впечатление?

- Я думаю, все это происходит из-за самого подхода к телу. Мы в наших спектаклях используем его, как инструмент. Пытаемся понять, что мы будем делать, если этот инструмент вдруг сломается, например. Где пролегают границы нашей власти над этим инструментом, как далеко мы вообще можем зайти в отношениях с ним. Мы не идем на поводу у тела, но и не диктуем ему свою волю. Мы скорее рассматриваем его как объект. Слово "вражда" - это, я думаю, слишком сильно. Правильнее говорить о некоторой дистанцированности.

- Со стороны кажется, что у ваших спектаклей очень нестабильная структура. Если поменять эпизоды местами - ничего не изменится. А вы сами считаете возможным переставлять их? Или в их последовательности есть своя логика?

- Во время репетиций я действительно тасую эпизоды, словно строю коллаж, - то так, то эдак. Потому что у меня в спектаклях нет повествовательности, литературной базы. Работа над постановкой начинается с абсолютного нуля. Я придумываю все во время репетиций.

- Но вы понимаете, о чем будет спектакль?

- Да, разумеется. У меня всегда есть тема. И я пытаюсь взглянуть на ту или иную проблему с разных ракурсов. Во время репетиций я позволяю себе и танцовщикам много импровизировать. Но когда работа закончена, менять уже ничего нельзя. Это все равно как если современный художник - абстракционист, скажем - подойдет и уже на выставке пририсует к своей картине какое-нибудь желтое пятно.

- А где вы находите своих актеров? Откуда они?

- Да, отовсюду. Когда я путешествую (а я довольно часто путешествую), я провожу много мастер-классов. И обычно устраиваю для начала что-то вроде прослушивания. Точнее - проглядывания. Если пробы прошли удачно, я могу состряпать какой-то проект.

- И что же для вас в актере самое важное - его чувственность, его пластичность, его ментальность?

- Да все - и чувственность, и мозги. Уж, конечно, не только техника. Но самое главное - как он взаимодействует с другими участниками труппы. Понимаете, у каждого коллектива - особенно в сontemporary dance - есть некий химический состав. И важно его не нарушить. Потому что человек может быть хорошим танцовщиком, но никому не подходить в труппе. И в то же время он может очень хорошо дополнять кого-то, хотя вроде бы данные у него невыдающиеся. Вот я и выстраиваю такую систему противовесов. Манипулирую танцовщиками, как химик колбами.

- Вы с детства готовили себя к карьере профессиональной танцовщицы?

- Нет, совсем нет. Я ходила в нормальную школу и училась по обычной программе. Но уже в 16 лет я понимала, что творчески реализовать себя могу и хочу именно в танце. Причем не интерпретируя что-то уже существующее, а создавая нечто новое. Я постигала танец с самых разных сторон. Я пробовала себя в немецком экспрессионистском танце, занималась балетом, в какой-то момент "подсела" на африканские танцы. На меня огромное влияние оказало современное изобразительное искусство, и я собиралась довольно серьезно его изучать. В общем, я пыталась идти одновременно в нескольких направлениях, но встреча с тем, что называется модерн данс, была для меня настоящим открытием. Чем-то вроде откровения. И я сразу поняла, что это единственно правильный для меня путь.

- Вы можете назвать кого-то персонально, кто оказал на вас наибольшее влияние?

- Я думаю - Триша Браун. Она была для меня чем-то вроде идола. Я чувствую, это имя вам ничего не говорит. Она американка. То же поколение, что и Каннингем. Сейчас ей около 50. И она, как мне кажется, очень существенно реформировала современный танец.

- А я наивно думала, что вы назовете Пину Бауш.

- Нет, знаете, Пина - это не совсем моя чашка чая. Я была с самого начала гораздо сильнее ориентирована на американский модерн, чем на немецкий. Потому что немецкий, особенно Пина, в большой степени опирается на словарь классического танца.

- Да?..

- А почему вы удивляетесь? Видите ли, ее театральная форма действительно очень открытая, но техника все же базируется на классике. А у американцев совершенно иное отношение к телу. Ведь модерн и классика даже анатомию понимают по-разному. Для классики самое главное - вертикальная ось. А для меня, наоборот, важно ее поломать. Современная техника движения идет скорее от каких-то внутренних импульсов, чем от внешних представлений о красоте человеческого тела. Она строится на импровизации, очень часто вбирает в себя реликтовые танцевальные формы.

- Какую страну вы считаете сейчас самой интересной в области современного танца?

- Очень сложно сказать. Я думаю, что сейчас центр тяжести все же переместился в Европу, но Европа очень велика. И в каждой части Европы уже выработался какой-то свой стиль. Если вы посмотрите немецкий танец, бельгийский или английский, вы увидите, что они совершенно не похожи друг на друга. Так что я не думаю, что какая-то одна страна... Впрочем, что касается образования, то, пожалуй, впереди всех тут Бельгия. В Брюсселе очень много хороших школ, и они действительно формируют новое поколение танцовщиков.

- А как же Франция?

- Для меня - нет.

- Но там очень много танцевальных трупп?

- Их много, но они некреативны. Они скорее имитируют стиль.

- У вас никогда не было желания поставить какой-нибудь драматический спектакль?

- В последнее время действительно появилось. Как вы угадали... Не знаю пока, что это будет. Но скоро - не поверите - я начинаю работать над оперой. Это "Дидона и Эней" Перселла. В следующем году в январе должна состояться премьера. В Люксембурге, в городской опере. Там много танцев. Это будет такая танцевальная опера.

- Мне кажется, что современный театр начинает постепенно существовать по законам танцевального. Драматические режиссеры все чаще предпочитают рассказывать на сцене собственные истории. Им все реже нужны для этого артисты-звезды…

- А-а-а... Я понимаю, о чем вы говорите. Я думаю, это происходит еще и потому, что Пина Бауш повлияла не только на хореографов, но и вообще на театр. Если вы любого из наших режиссеров спросите, он наверняка скажет, что на него Пина повлияла.

- А на вас все-таки нет?

- Нет, нет. На меня - нет. Я сама по себе.
Комментарии
Прямой эфир