Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Возвращение Ивана Васильевича: Богомолов отправил царя к Булгакову

Спектакль «Одиссея 1936» предлагает отделить пьесу от фильма Гайдая
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

«Одиссея 1936». Под названием нового спектакля Константина Богомолова в петербургском театре «Русская антреприза им. Андрея Миронова» скрывается пьеса Михаила Булгакова «Иван Васильевич», записанная на подкорке чуть ли не у каждого русскоговорящего человека благодаря фильму Леонида Гайдая. Режиссер перенес действие своей картины «Иван Васильевич меняет профессию» в 1970-е. Богомолов демонстративно разлучает фильм и пьесу, возвращая текст его времени — потому и «Одиссея».

Стилистически «Одиссея 1936» логично встраивается в ряд недавних постановок Богомолова, куда помимо «Славы» относится и «Преступление и наказание», выпущенное весной в «Приюте комедианта». Во всей этой триаде режиссер пытается пробраться к тексту как таковому, чтобы публика услышала его вне культурных наслоений. Неспешность, схематичность и монотонность — порой кажется, что актеры просто произносят реплики вслух, — работают на обнажение «механики» литературного первоисточника.

Неизменный соавтор Богомолова художник Лариса Ломакина помогает в этом, создавая аскетичное пространство — по сути, абстрактный кабинет для мизансцен и разговоров. Маленькая сцена «Русской антрепризы» пуста, разве что в центре красная трапеция-ширма и красное кресло, да условно обозначены двери. Тем выразительней минимум реквизита — скипетр и держава в руках Анатолия Петрова, играющего Иоанна Грозного и управдома Буншу-Корецкого. Тем сильнее действует дозированная музыка — торжественные патефонные мелодии, далекие скрипучие голоса.

Костюмы — вполне нейтральные, в них соединились наше и обобщенное советское время. Обошлось без исторического маскарада: на Иоанне Грозном та же одежда, что и на Бунше-Корецком, и в какой-то момент начинаешь путаться, от чьего же лица говорит Петров, у которого в этой роли высвечивается благородство облика. Его управдом, как в первоисточнике, дворянских кровей. Если роли Юрия Яковлева «лепились» контрастно друг другу — нелепый мужичонка с жидкой бородкой и породистый царь, то здесь грань между Иванами размывается. Булгаковская мысль о том, что на престол можно посадить обычного человека — и никто не заметит подмены (читай: не так уж много значит личность правителя), обретает наглядность.

Не только Петров играет здесь больше чем одну роль. Аркадий Коваль — нарочито бесцветный и постаревший в сравнении с «кинобратом» изобретатель Тимофеев, но также и задавленный дьячок при царе (у Гайдая — роль Савелия Крамарова). Полина Толстун — не только жена Тимофеева, но и царица. Петр Семак выступает как за Якина, так и за Жоржа Милославского, и последний обретает степенность и некую породистость, какая, возможно, была бы у Андрея Миронова, именем которого назван театр — именно его Гайдай видел в этой роли изначально.

Настоящим открытием спектакля стал играющий обокраденного Шпака Рудольф Фурманов, худрук «Русской антрепризы», актерская манера которого резко отличается от остальных. Казалось бы, у нынешнего Богомолова так играть не принято: взволнованно, душевно и плача настоящими слезами (здесь артист верен булгаковской ремарке). И тем не менее остается пожалеть, что режиссер только сейчас обрел Фурманова-актера. Неспроста Богомолов обрывает спектакль именно в тот момент, когда Шпак жалуется Грозному на загадочных «их», которые влезли в дом и обокрали. Это звучит как жуткая метафора того, что уготовила история людям, живущим в те годы.

Прямой эфир

Загрузка...