Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Дмитрий Глуховский: «Реальность сегодня куда драматичнее, чем любые фантазии»

Писатель — о том, почему он больше не вернется к «Метро» и «Сумеркам»
0
Фото: ТАСС/Михаил Почуев
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Дмитрий Глуховский — писатель, военный корреспондент, автор одного из главных российских бестселлеров нулевых трилогии-антиутопии «Метро 2032», «Метро 2033» и «Метро 2034», тираж которой разошелся по всему миру, превысив миллион экземпляров, представил свою первую реалистическую работу — роман «Текст». После презентации с автором встретился корреспондент «Известий».

— Вы написали о нашей современности. Считаете ее хорошим антуражем для психологического триллера? Отовсюду «одноглазо пялятся камеры», в чатах болтают боты, в барах «кальянный дым, музыка нудная, а у девушек вместо крестов татуировки».

— Мне давно хотелось написать о сегодняшнем дне городской роман, гиперреалистический. Почему Москва? Она у меня всегда одна из главных героинь, только прежде я ее разглядывал сквозь линзу фантастического жанра. А в «Тексте» нет никакой фантастики, там всё про настоящее. Просто жизнь всё больше походит на сюжеты антиутопий. Столица тоже меняется, меняются москвичи. Мы стали равнодушными, заносчивыми, самонадеянными, при этом довольно бесстыжими: вопросы, кто с кем спал, обсуждаются открыто — одна из излюбленных тем интернет-СМИ.

— Илья, главный герой нового романа освобождается из заключения, после того как отбыл семилетний срок...

— Студента филфака обвинили в торговле наркотиками, но преступления он не совершал: просто нагрубил оперативнику ФСКН в ночном клубе, и за это был так вот наказан. Уезжал он из Москвы конца нулевых — пестрый веселый базар, на котором каждый может купить себе любое будущее. Вернулся в строгий город, гранитный, недоверчивый. Он узнает Москву — и не узнает ее. Интересно впитывать дух времени, заносить его на бумагу.

— В Вашем романе помимо «критического реализма» прослеживается античный сюжет о роковой судьбе, есть мотивы Достоевского, существует фантастический или даже магический пласт: герой, завладев телефоном врага, проживает его жизнь...

— Вернувшись домой, Илья узнает, что мать умерла, девушка вышла замуж и не хочет его знать, хотя в том баре он отстаивал ее честь. Той же ночью герой напивается и убивает Петю Хазина — оперативника, сынка коррумпированного чиновника, который посадил его на семь лет — просто так, ради отчета или ради забавы. Лишив молодости — и, в сущности, жизни.

Присвоив хазинский мобильный, Илья пытается изображать, что убитый всё еще жив, переписываясь за него с его близкими, подельниками, друзьями, женщинами. Понимает, что как только родственники хватятся Хазина, Илью тут же найдут: по телефонному биллингу, по камерам слежения. Шанса выжить нет. Но можно выиграть время, еще немного пожить, притворяясь другим. Превратиться из затравленной жертвы, которую за версту чуют даже милицейские собаки, в «хозяина жизни», у которого все схвачено.

— В финале Илья рисует иллюстрацию к «Превращению» Кафки. Он, как и Грегор Замза, превращается в мерзкое насекомое?

— Отчасти. Неограниченная власть искушает, растлевает людей. Дьявол, в сущности, – это просто метафора такой власти. Я абсолютно убежден, что там, где есть вседозволенность и безнаказанность, у любого человека душа сгниет. Моя книга — это и триллер, и криминальная драма, и экзистенциальная проза, и роман о столкновении поколений, и книга об отношениях живых и мертвых, и история о прощении, и искуплении, и беспомощности человека с принципами перед людьми беспринципными.

— В чем-то «Текст» даже напоминает романы воспитания. Представляете эту историю экранизированной и разошедшейся огромными тиражами, как «Метро»?

— За тиражами не гонюсь. Любая экранизация — упрощение. Сценарии следуют определенной структуре: три акта, пропорциональные куски на завязку и на развязку, эмоциональные кривые, по которым нужно провести зрителя. Прокрустово ложе, в которое укладывают книгу, и отрезать что-то приходится неизбежно. В литературе очень многое строится на внутреннем мире героя, его воспоминаниях, разговорах с самим собой, на том, каким языком и через призму каких образов он видит и описывает мир. 

Кино этого лишено, ведь каждая сцена должна содержать конфликт: они не дают зрителю заскучать. Кино — алкогольный шот, его опрокидываешь, а не смакуешь. Не знаю, возможно ли будет экранизировать «Текст»: если говорить о картинке, всё действие разворачивается всего в нескольких локациях между Москвой и Лобней. Но как экранизировать чувства, которые возникают у Ильи, когда он переписывается за Петю, пытаясь примирить убитого с отцом, извиняясь перед его девушкой за измены.

А что касается «Метро»… Однажды прославившись какой-то книгой, становишься заложником успеха: читатели требуют бесконечных продолжений. Станешь их удовлетворять — сможешь жить безбедно. Но откажешься от права развиваться. От свободы откажешься. Согласишься на бесконечные повторения, на пережевывание жвачки, которая для самого тебя давно уже выдохлась, потеряла всякий вкус. Не лучше ли позволить себе быть свободным? Сохранить за собой право на эксперимент?

Писатели обычно седлают какой-то жанр и ездят на нем, пока не загонят его совсем, а там уже и пенсия. У меня от такой формулы успеха скулы сводит. Разве не ужасно было бы писать всю жизнь сплошь антиутопии только потому, что однажды у тебя это прилично вышло? Не хочу писать еще одно «Метро 2033» или еще одни «Сумерки». Я уже не тот, кто писал эти вещи. Книга — спил личности, на них все годовые кольца должно быть видно. В «Метро» я двадцать лет почти просидел, но этот период кончился.

— А я как раз хотела спросить о том, как написать кассовый роман. Кому, как не Вам, поделиться «секретами»?

— Нельзя писать, рассчитывая на кассовый успех. Писатели ведь не руду добывают, они живую ткань растят. В литературе и от алхимии есть, и от шаманства, и от каббалы. Всё равно, что вместо книги «Зоар» писать роман по учебнику маркетинга. Издателям это тоже приходится объяснять: они очень боятся риска. Все время уговаривают эксплуатировать фантастику. Но время фантастики прошло: реальность сегодня куда драматичнее, чем любые фантазии. Хорошая литература — это исповедь, а на исповеди врать нельзя.

— Вы редко появляетесь на публике, не получаете премий, не участвуете в издательских проектах: салонах, лекциях, турне. Суета сует?

— Не ищу личной славы: мне кажется, узнаваемость очень обременительна. Все подряд светские мероприятия посещают люди, которым по долгу службы нужно повсюду светиться: начинающие поп-певцы или телеведущие. Мое тщеславие касается только моих книг: мне хочется, чтобы люди обсуждали их, а не моих спутниц и их наряды. Анонимность дает свободу. А я свободу очень ценю.

Я не затворник, просто не люблю лишних телодвижений и бессмысленных ритуалов. А что касается книжных салонов и прочих групповых акций — по-моему, всё это — братские могилы. У каждого писателя должна быть иллюзия, что он — единственный на земле. А когда встречаешь сразу десять тысяч писателей, в них как-то очень теряешься. О какой тут можно говорить избранности и исключительности? Это коллективное хозяйство, а я единоличник.

 

 
Прямой эфир