Перейти к основному содержанию
Прямой эфир
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Напомаженные придворные Екатерины Великой, грешник Иван Грозный во время молитвы и тысячи раненых русских солдат после битвы. Выставка Третьяковской галереи «История России глазами художников. К 800-летию со дня рождения Александра Невского» могла бы стать формальным «датским» проектом ко Дню России или же ориентированным на экскурсионные группы циклом иллюстраций к школьным учебникам. Но получилась далеко не ура-патриотическая рефлексия о судьбе страны. Впрочем, визит на экспозицию высоких гостей — Владимира Путина и патриарха Кирилла — свидетельствует: такой подход государством только приветствуется.

Громкий юбилей — 800-летие со дня рождения Александра Невского — стал поводом для Третьяковки задуматься обо всей истории Руси вплоть до конца XIX века. Хотя самому князю внимание, разумеется, тоже уделено: первый же зал посвящен его изображениям, в числе которых и хрестоматийный портрет Павла Корина, где Александр стоит, величественно выдвинув вперед огромный меч. И здесь нельзя не задуматься, что победителя тевтонцев отечественные художники представляли не просто как выдающегося правителя, но как сказочного героя, русского богатыря. Образ его был сознательно идеализирован.

В XX столетии эту линию продолжит Сергей Эйзенштейн в «Александре Невском» — и, кстати, жаль, что в галерее не стали демонстрировать по соседству с картинами фрагменты фильма или эскизы режиссера (хотя ленту целиком можно посмотреть в рамках кинопрограммы Третьяковки). Видимо, решено было сфокусироваться на живописи и сделать подчеркнуто традиционную экспозицию. Из нетипичных для «классической» Третьяковки — только настоящие меч и княжеский шлем XIII–XIV веков.

Продолжают повествование полотна на тему Древней Руси. И здесь сочетаются два подхода: религиозный и сказочный. Преданья старины глубокой вдохновляли живописцев отнюдь не на попытки понять эпоху во всей ее противоречивости, но, скорее, на мифологизацию далекого прошлого — типичный прием Романтизма. А также, конечно, на рассказ об истоках православия: нельзя, например, пройти мимо картона Виктора Васнецова «Крещение Руси», созданного в качестве эскиза росписи собора св. Владимира в Киеве — поскольку вещь из собственного собрания Третьяковки выполнена не на холсте, в постоянном режиме она не экспонируется.

Интересно, что попыток увидеть в русских князьях и первых царях реальных людей со своей непростой психологией у живописцев не было вовсе. Первый наш правитель, который заинтересовал художников как сложная личность — Иван Грозный. Самого известного полотна, посвященного ему, здесь, конечно, нет: многострадальный шедевр Репина по-прежнему на реставрации. Но, пожалуй, даже для такого неплакатного повествования экспрессионизм сцены кровавого убийства был бы чрезмерен. А вот куда менее известная работа Василия Пукирева «Иван Грозный в молельне» (из собрания Государственного музея истории религии) как раз очень удачно вписывается в общую канву. С одной стороны, монарх показан глубоко верующим человеком, погруженным в молитву и игнорирующим бесцеремонно вбежавшего Малюту Скуратова, с другой — ясен и подтекст: слишком много грехов тяготит душу царя.

Целый ряд полотен на выставке посвящен истории смуты. И здесь обращает на себя внимание трактовка образа Ивана Сусанина. И Михаил Скотти, и Константин Маковский изображают его глубоким старцем, что весьма далеко и от исторической истины, и от хрестоматийного персонажа, созданного Михаилом Глинкой в опере «Жизнь за царя». Но, понятно, драматизм момента расправы это только усиливает. К слову, крупное многофигурное полотно Маковского — из частной коллекции, куда попало с аукциона Sotheby’s, и это редкая возможность увидеть картину.

Что же касается русских царей и правителей, самыми интересными в русской живописи оказываются фигуры XVIII столетия, написанные век-полтора спустя. Причина, на самом деле, проста: какие-либо вольности в изображении ныне живущего императора и его ближайших предков вряд ли были допустимы, а о личностях царей допетровской эпохи тогда просто мало знали (за исключением, конечно, Грозного). Вот и получается, что лучше всего отрефлексирован отечественными художниками век дворцовых переворотов. Третьяковка, правда, и здесь сместила акцент с узнаваемых вещей типа суриковского «Меншикова в Березове» на неизвестные широкой публике полотна. Например, на прекрасную вещь Николая Ге «Екатерина II у гроба императрицы Елизаветы Петровны» — центральный персонаж композиции отнюдь не горюет по ушедшей свекрови.

А на масштабной картине Валерия Якоби «Первое торжественное собрание Академии художеств 28 июня 1765 года» интересно другое: множество разодетых по моде эпохи рококо, напомаженных гостей составляют удивительный ансамбль, заставляющий задуматься о стилизации в духе мирискусников (хотя, конечно, ни о каком модерне тогда и речи быть не могло, Якоби — типичный художник-академист).

Кульминацией исторического повествования становятся батальные полотна Василия Верещагина (две части триптиха «Под Плевной») и Ильи Репина («Бельгийский король Альберт в момент взрыва плотины в 1914 году», «С медсестрой в атаку»). Оба мастера далеки от того, чтобы героизировать сражения. Напротив, с безжалостной честностью они показывают всю неприглядность, ужас и безумие боевых действий. И это хороший повод задуматься о том, что живопись зачастую оказывается гораздо прогрессивнее и смелее, чем официальная историческая наука и даже литература. Слово цензурировать проще, чем образ. А кроме того, как ни крути, именно глазами великих художников мы видим дела давно минувших дней. И, быть может, благодаря им Иван Грозный для нас — полубезумный тиран, а Александр Невский — святой.

Автор — кандидат искусствоведения, обозреватель «Известий»

Позиция редакции может не совпадать с мнением автора

Читайте также
Прямой эфир